Изумрудный Мир особенный: живой, дышащий, похожий на кудрявого великана, встряхивающего густой гривой зелёных волос. Когда начинается гроза, он смеётся и плачет, стучит в барабан, грохочущий, как тысяча колёс.
    Небо Изумрудного Мира низкое, тёмное, под деревьями жарко и душно, кроны сплетаются так плотно, что звери прогрызают себе путь - от крохотных нор до гигантских тоннелей, а люди сражаются с лесом за землю.
    Но это далеко на севере и далеко на юге, на востоке зелёные моря - а на западе плодородные почвы.
    Путник, кто бы он ни был, остановившись в деревне, окружённый почётом и удивлённый радушием, останется надолго - наслаждаться изобилием и шумными застольями. А если в зелёный мир придёт странник, наделённый мудростью и кротостью, то навстречу ему двинутся паломники, а потом будут следовать за ним, внимая речам.
    Путник же, имеющий с собой фрато, отами и шизвари, будет принят с особым почтением. В его честь пир будет длиться три дня.
    Дома в Изумрудном крепкие, люди здесь живут широко, буйно, ценят хозяйственность, улыбку открытую и добродушную, какая отличает ревнивого, но щедрого хозяина от хозяина мелкого и худого, как гоома в самые неурожайные годы. Потому и гостей ведут на постой в дома, неизменно пахнущие дымом, ариксами и душистыми лепёшками, что давно стали символом гостеприимства во всех мирах.
    Лепёшки эти – каноли – на травах и масле тьяппи, легко перенимают любой вкус: добавишь щепотку сладости и вся каноли станет тающей сластью; а запечёшь кусочки мяса - тесто впитает в себя все соки, будешь есть и с закрытыми глазами обязательно поверишь, что в руках горячий кусок мяса, даже пахнуть будет резко, тёрпко. Поэтому на столе не меньше пяти блюд, заполненных лепёшками, одни сладкие, другие солёные, третьи горчат, так что морщишься и спешишь запить густым тёплым молоком, ещё пахнущим тьяппи. Их с утра подоили, выжав созревшее за ночь молоко: с самой зари тьяппи наедаются досыта, засыпают прямо на пастбище, не в силах передвигать отяжелевшее брюхо, только, прикрыв сонные глаза, медленно, лениво жуют траву вокруг себя.
    В Изумрудном говорят: есть три драгоценности, которые должен беречь хозяин – арикс, тьяппи и отами – нет их, нет и двора, нет семьи с ребятишками: пока глава семейства не наживёт ещё одну тьяппи, нечего и помышлять о новом ребёнке. Пока нет арикса, не вырастишь сына, не воспитаешь его воином или помощником, а пока нет отами – не будет в доме веселья.
    Странник в доме к прибыли, хороший знак: вот и зазывают на постой девки одна другой краше, в традиционных нарядах, расшитых бисером и отороченных кудрявым мехом; бисер искрится золотой да серебряный. Это, говорят, потому, что небо над Изумрудным то золотится – с рассветом, то к вечеру или перед дождём серебреть начинает.
    Редко же среди странников встретится молчаливый и грозный, похожий на угрюмую тучу мар, хранитель равновесия во всех мирах. Такого окружат заботой и вниманием: кто знает, что он ищет здесь? С благими ли вестями пришёл, в предвестье ли битвы? Мары поддерживают гармонию и процветание, да кто их знает – бальзам станут лить на раны, или резать живое, с неизменной точностью отмеряя яд, который дано выпить человеку, чтобы исцелиться.
    Поэтому и боятся их, но уважают, любят порой так беззаветно, как уважают и любят строгого старшего брата в большой семье.
    Вот с утра зоркие босоногие мальчишки разглядели на дороге путников, старики ещё только видели вдали тёмное неясное пятно, а те уже бежали и кричали на всю деревню:
    -Странники, странники идут! Странники на фрато! У них отами и шизвари!
    Фрато – это боевой зверь, если странник ходит с таким, стало быть, и караваны водит, и в сражениях участвует, и наняться может в армию Императора.
    А когда путники входят в деревню, все уже ждут их: встречать выходит сам староста с советниками, да по левую сторону матушка, да по правую - красавица-дочь, скромно потупив взор, украдкой поглядывая на пришельцев, протягивает им традиционное блюдо с каноли. Из-за заборов со смелым интересом глядят на воинов мальчишки, и каждый втайне мечтает вырасти поскорей – а таким же сильным будет обязательно! Из узеньких окошек смотрят морщинистые старухи, которым уж давно незачем румянить щёки и встречать гостей из дальних миров.
    Эти статны и высоки, оба с дороги пыльные, усталые. Если посмотреть в глаза их фрато, сосчитать радужные разводы – ясно, что не спали они двое суток.
    Так что ведут дорогих гостей в дом старосты, где причитающие девки уже застилают перинами кровати и подогревают тёмный тёрпкий мра – ядрёное зелье, чистая отрава, но странникам, как известно, всё нипочём, глотнут залпом и как подкошенные свалятся, а на утро будут свежи, точно первый морозец.
    Наутро все молодухи нарумянятся, достанут заготовленные на такой случай одежды, защемит сладко сердце – чтобы непременно с собой увёз. Хоть и боязно: один-то, гляди ты, мар, бледный, взгляд какой-то тяжёлый, пристальный, на руках браслеты, и все странные, витые, видать, непростые браслеты у него. А как взглянет, так будто всё про тебя знает, усмехнётся и уже смотрит поверх, вдаль куда-то.
    Деревенские-то хорохорятся, мол, нам и мар нипочём, да мы его! Пусть только посмотрит на наших девок. Это в каждой деревне, уж так повелось.
    А как гости проснулись, так и пир готов, не след воинам поститься – истина известная. Один - рыжий, косматый, в плечах широкий, ест за двоих, смеётся громко, да старейшину расспрашивает: как тут, не нападают-де лесные твари?
    Да откуда им взяться, господин? До леса, почитай, неделя ходу, это если бегом да бегом.
    А мар, тот всё молчит, пьёт молоко тьяппи.
    После обеда гости ходят по деревне и местного охотника расспрашивают об укреплениях, ночных хищниках и парнях из местных.
    -Многие ли владеют оружием?
    -Все: кто копьём, кто ножом. Даже девки у нас, и те...
    -А если война?
    -Упаси нас, святые боги, зачем же война?
    Рыжий пожимает плечами и покручивает ус, мол, Изумрудные, а вопросы задаёте глупые...
    -К северу дикие вышли из лесов, чтобы отбить у деревень пастбища - целое племя оборотней.
    Охотник с тревогой смотрит на мара, но тот разве ответит – в какую сторону качнутся весы. Говорят, и самый лютый акрон нужен для поддержания равновесия, а уж сам Вумираху ходит с яростным кайтайном, так легенды гласят, тьфу, минуй дурная напасть...
    Вечером снова пир, да так заразно и заливисто смеются молодухи, что не пугает даже смутное беспокойство – а ну, как и сюда нагрянут орды оборотней, похожих на косматых зверей, пахнущих резко сырой кожей и дымом походных костров.
    Столы заставлены блюдами – тут вам и каноли, и густой, наваристый суп, и в тёмной бутылке мра - только для гостей, больше никто его не пьёт. Стоят на столе чаши с крепко просоленными амбгами, усы свисают, белеют брюшки, вздутые от икры; икру эту, если вскрыть рыбий живот, можно ложками зачёрпывать - крупные кругляши, упругие, прозрачные, с чёрными внутри змеёнышами. И украшение стола – гоома.
    -Что это? – интересуется мар, оживившись при виде подноса с зеленоватыми раковинами – в каждой запечённое мясо с листиками и ягодами.
    -Гоома, господин мар, – отвечает девушка, опустив глаза. – Их ловят в ручьях и озёрах.
    -Вот как? – приподнимает он бровь. Впервые на его лице оживление, и все за столом тоже начинают прислушиваться к разговору.
    -Каждый сезон, господин мар, неделя гоома, чтобы ловить их с запасом и продавать в город, по руне за десяток.
    -А не присутствовать ли дорогим гостям при ловле гоома? – вступает в разговор один из деревенских, который весь ужин не спускал глаз с дочери старейшины. – Известное дело - первейшее развлечение, чтобы поупражняться в ловкости.
    -Занятно, что и говорить, – довольно соглашается рыжий и опять ус поглаживает, рассматривая панцирь гоома: так повернёт, и эдак, всё смотрит. – Что скажешь, Веланд?
    Тут уж все за столом замерли, ожидая ответа. Часто ли странники принимают вызов?
    -Что сказать, никак нельзя не уважить хозяев... – и как будто весь интерес потерял, до конца трапезы сидел тихо и смотрел куда-то вдаль, а изредка - на старостину дочку, видно, думая, что разница между ними велика, потому как она суаррка, стройная, красивая, да своей красотой, особенной...
    А как разошлись все, покинули стол, сыто зевая, уже звёзды рассыпались по небу, точно из мешочка драгоценные камни - то одна появится, то другая; тогда староста сказал гостям:
    -Сегодня-то кузнец обновил лезвия, фрато и отами сыты и ходят по пастбищу, всё ловят кого-то, готовы и припасы, и обновка.
    -Спасибо, отец, – говорит рыжий, провожая взглядом припозднившихся девок, – оно веселее, когда сыт и одет в чистое...
    На том разошлись, а деревня до самого утра в такую погрузилась тишину, что слышно было, как шипит в животе тьяппи зреющее молоко, которым с утра угостят странников, чтобы прибавилось сил для ловли гоома.
    Ловят их с шумом, плеском, криками, у каждого ловца свои зрители - каждый зорко следит, смотрит по сторонам, чтобы никакого обмана. Озерцо небольшое, серебристое, небо отражается так ясно, что голова кружится, а как тронут поверхность, так по чистому небу и облакам идёт рябь, и из облака в облако рыбки прячутся.
    Посмотришь в воду – ко дну жмутся ярко-зелёные черви, распустив по течению плавники, как отразится луч света от гладкой кожи, так гоома словно вспыхнет, и много их на дне поблёскивает, почти одна к другой, ступить некуда – ловить их, как сласти есть, одно удовольствие.
    Мальчишки вокруг озерка собрались и криками подбадривают ловцов:
    -В воду лезь, в воду! Не берегу гоома не ползают!
    Поодаль девки, чтобы брызги не летели, собрались стайкой и тоже весело кричат:
    -Самому ловкому поцелуй на ночь!
    В ответ дружный хохот:
    -Лучше всю ночь, да поцелуи!
    Мар в воде зрелище особое, прижатые к телу крылья расправились, заколыхались, белые, мягкие, как водоросли. Недаром ведь говорят, что истинная красота мара раскрывается только в воде, космосе и сражении. Вынырнул мар с пригоршней мелких гоома, сложил в корзину, что подставила старостина дочка, а за ним уже другие пловцы и рыжий, сыпавший проклятиями, как зерном:
    -Они ж из камней растут, червь бы их сожрал!
    -А то! – смеются девки.
    Рыжий, хоть косматый и страшный, а смешливый, смеётся открыто, искренне, ссыпая своих гоома в корзину, подставленную крупной, ширококостной девицей с гривой тёмно-зелёных волос.
    Пока все добычу сыпали в корзины, мар второй раз показался из воды и старостиной дочке подмигнул, мол, не след тягаться с теми, кто под водой равно как по небу летает. А та всё глядит в голубые глаза, не налюбуется.
    Он и в третий раз первее всех был.
    Но в четвёртый раз вынырнул и с удивлением рыжего спросил:
    -Ничего не понимаю... – и показывает руки, с аккуратными дырочками из которых, серебрясь, сочится кровь.
    Рыжий над маром смеётся:
    -А ты как думал? Вот это они и есть - испугались лова и шипы расставили.
    Тут мар покачнулся и чуть не упал от нахлынувшей слабости, какая бывает от яда гоома – для непривычного человека вроде опьянения, только варварам нипочём. Но мара уже крупная дрожь бьёт, колени подогнулись, руки тут же онемели. Девки, конечно, ну смеяться над незадачливым ловцом, да ладони показывать, где рядами виднеются светлые шрамы. Здесь, в Изумрудном, у любого такие увидишь: все рано или поздно учатся ловить гоома на своих ошибках.
    Один раз нырнёшь, второй, третий... А они уже испугались, расправили плавники и вдруг окаменели, налились силой, что стальные, похожи на клубки с шипами. А бывает, оторвёшь гоома от камня, а она прямо в руках станет жёсткой, колючей, вот так и остаются на ладонях метки - гордость и потеха в Изумрудном.
    На том, конечно, для мара ловля окончилась, да и рыжий немного наловил: вышел на берег с ранеными ладонями, оглушёно крутил косматой головой.
    А к обеду, когда солнце разъярилось, несметное количество корзин с гоома везли в деревню - сушить в дыму костров.
    -Кончен лов, – сказал старейшина рыжему. – Надо водяному богу оставить... Да и гоома теперь не меньше месяца будут топорщиться. Помнят всё, хоть и твари речные.
    К вечеру и мар, и рыжий пришли в себя, гуляли на пиру, под всеобщий смех и добродушные насмешки. Деревенская ребятня исподтишка старалась рассмотреть отметины на ладонях у странников, но те крепко перевязали раны, смягчив кожу мазями, какими славен Изумрудный; только в деревне крепко спорили, что не меньше сотни на двоих получилось...
    Да деревенский знахарь разве скажет любопытным?
    Столы в тот вечер сплошь были заставлены блюдами с гоома: свежие, только специями и посыпанные, в соусе, в бульоне, в каноли запечённые с кусочками овощей или фруктов, легко обжаренные, нанизанные на прутики... И много-много молока тьяппи.
    На том и закончился последний день для странников. Старостина дочка ночью всё же пришла к мару, да и рыжего вниманием не обошли. Наутро вся деревня шла провожать гостей, потому что в Изумрудном говорят: если увидишь на пути странника, значит, мир ещё существует...
    Солнце только что покинуло горизонт, но жаркая пыль уже поднялась в воздух, задрожала, предвещая день знойный и тяжёлый. Звенели насекомые, сбившись в гудящие, живые тучи, будто наделённые злой волей. Отдохнувшие фрато трубно ревели, прощаясь с деревней: со старостой, с нарядными девками, с угрюмыми парнями, провожавшими воинов, как лучших друзей, с ребятнёй, бежавшей вровень.
    Высоко в небе кружили хищные птицы, высматривая добычу в густой траве, жалобно блеяли тьяппи, а солнце поднималось всё выше и выше, безразличное ко всему в мире – к полям под собой, к пыльной дороге перед путешественниками, к затерянной деревушке, к людям и времени...